Знаменитый антрополог Станислав Дробышевский вновь посетил ЧелГУ. Он выступил с научно-популярной лекцией «Эволюция информации», которую прослушали и журналисты нашей редакции. После нее возникло много вопросов, по теме и не очень. Что такое ИИ? Как он повлиял на антропологию как науку? Какие у него перспективы? Об этом и другом ученый рассказал в новом интервью «Зеленому понедельнику».
— В своей лекции Вы говорили про информационные революции, когда у человечества возникает новый способ передачи, кодирования и фиксации информации. Можно ли назвать развитие ИИ (искусственного интеллекта) началом такой революции?
— У нас очень ограниченные способности и возможности передать большой объем информации, а искусственный интеллект как раз под это и заточен. То есть, он не очень-то интеллект, но что он делает хорошо, так это ворочает такими объемами, которые человек провернуть в голове не способен. Например, пиксели согласовать так, чтобы получилась картинка. Другое дело, я убежден, что искусственный интеллект – это только инструмент, а не самоцель. Мы должны создать искусственный интеллект не ради факта его создания, а для того, чтобы из него мы извлекли из него что-то полезное. А пока это самоцель: «Сделаем ИИ, чтобы он был». А зачем и как его использовать пока никто не осознает. Вот на практике и получаем корявые картинки, где он не может пальцы посчитать. А так, чтобы здание он спроектировал или еду новую сделал, до этого разговор даже не идет, насколько я знаю.
Нет робота, который бы и потолок покрасил, и унитаз почистил, и плитку поклеил. Для этого навыков у шимпанзе хватает, а у искусственного интеллекта – нет, потому что он и не интеллект никакой. И несмотря на то, что у него возможности очень ограничены на данный момент, никто не питает иллюзий, что мы года через два-три дойдем до самосознания или подобия разума у машины. Но тем не менее, к нейросети сейчас появился интерес не только с точки зрения утилитарных задач, но и как к собеседнику. Очень хочется на нее примерить такую роль.
— Может ли быть что-то глубокое в этом интересе? Или это просто банальная игра с новой игрушкой?
— Пока – это игрушка. Может быть самое начало мегарывка или чего-то подобного. В немалой степени, все эти возможности реализации ограничиваются нами. По большому счету, мы с уровня кроманьонцев еще никуда не ушли. Поэтому мы всю мощь искусственного интеллекта забираем под наши нужды 50-тысячелетней давности, строго говоря. Даже если нас и превзойдет наш же ИИ, мы это не поймем, потому что у нас мозга не хватит. Мы его и ограничиваем.
Людям интересно друг с другом – это свойство нашего мозга: мы любим общаться. Речь в немалой степени не для передачи информации, а чтобы поразвлечься. Мы можем пообщаться с котиками, собачками, с машиной. Может даже со своими фантазиями – уйти в лес и молиться пеньку, вернее, духу, который сам себе и придумали. А тут железяку научили имитировать собеседника. Звуки создает, образы рисует. Это же гораздо интереснее, чем пенек.
— Сейчас в медиасфере огромное количество научных работ просто обзорные, потому что много тем для изучения. Каждый ученый сам себе теоретик, и это нужно сводить в систему. Что может поменяться в научной работе, если отдать эту задачу машине?
— Насколько я знаю, сейчас успехов нет. Пока все труды, сделанные при помощи ИИ, – это мусор, честно говоря. Очень правдоподобная, наукообразная имитация.
Недавно один товарищ рассказывал: он решил использовать все мегавозможности искусственного интеллекта по объединению информации и задал нейросети сделать подборку статей по конкретной теме. Сформулировал, какие должны быть статьи. Ему искусственный интеллект выдал список. Хороший, статьи такие «вкусные». Стал их искать, а они не настоящие. Как ни пытался товарищ напирать на то, что статьи нужны настоящие, существующие. А ИИ предложил ему названия статей и очень похожие ссылки на них, но нерабочие. Потому что не существует такого в природе.
Думаю, что есть разработки более действенные, но они заточены под одну конкретную задачу. Одному банку был нужен искусственный интеллект, чтобы должники отдавали долги. И он работает лучше, чем человек. Потому что не сердится. Может поговорить про что-то отвлеченное, погоду, но все равно вернется к «А денежки верни». В этом отношении искусственный интеллект действует эффективнее человека. Но ничего больше своей функции ничего не может.
— Если человек будет писать имитационную псевдонаучную статью, цель которой доказать то, что древние русы с ящерами воевали. Что должно быть в такой статье, чтобы действительно обмануть научное сообщество?
— Если взять русов и ящеров, то ничего не получится. Потому что сама постановка вопроса — бред . А чтобы обмануть, нужны имитации фактов. Должны быть фотографии раскопов, анализы ДНК, документированные свидетельства очевидцев. Фотографии, где бабушка рассказывает, как она лично с Кащеем Бессмертным и Змеем Горынычем сражалась. Но и даже так, не думаю, что получится обмануть. Потому что объем уже имеющихся научных знаний поистине грандиозен. На кратком этапе что-то можно смухлевать. Обмануть на маленький срок.
— Как наука понимает, что истина, а что нет?
— Умных людей много, но есть еще важный момент. Критерий реальности – это то, насколько наши данные бьются с практикой. Поэтому, если вы думаете про рептилоидов, вам нужно бесконечное количество доказательств.
Даже то, что был бронзовый век, тоже нужно доказывать. Все музеи завалены бронзовыми предметами. Тысячи предметов, раскопок, скелеты. Миллион всего. И то, что это действительно было, подтверждается каждый год сотнями раскопок.
А если вы скажете, что была цивилизация рептилоидов, и мы с ними боролись в бронзовом веке, вам нужны бесконечные находки новых рептилоидов. Один раз можете сфальсифицировать, но потом другие исследователи не будут находить подтверждений и неизбежно будут проверять, где вы ошиблись.
Был случай с Пилтдаунским человеком, точнее с останками. С самого начала многие сомневались в его подлинности. Советский антрополог Виктор Валерьянович Бунак писал, что это сомнительная находка. Вроде как обезьяна, но как будто человек. Никто не сказал, что череп и скелет принадлежат одной и той же особи. Их нашли даже не одновременно. Было видно, что подделка.
Когда данных появилось больше, стало понятно, что такого в природе быть не может. Не бывает большая челюсть со слабенькими височными линиями. Мускулатура снизу здоровая, а сверху маленькая. Чисто технически не может быть такого черепа.
Единственный вариант что-то подделать – это когда никто не озаботился это проверить. Только так ложная информация может долго жить. Нас сейчас на планете восемь миллиардов. Обязательно найдется хотя бы десяток тех, кто будет сверять именно эту информацию.
— Вы упоминали, что любое знание, язык, можно потерять. В нашу эпоху такое возможно?
— Запросто. Любое знание может быть утеряно. Вы знаете, как охотиться на мамонтов? И я тоже нет. Предки наши, очевидно, знали. Другое дело, что информация теряется, когда она становится ненужной. Мамонты кончились, и уже десять тысяч лет никто не знает, как на них охотиться. Так же точно мы можем забыть и сотовые телефоны, например.
— Если возвращаться к грандиозному обману, можно ли получить такое, что бронзовый век продолжается по сей день?
— Констатировать можно. Все зависит от того, что мы считаем бронзовым веком. Если это эпоха, когда используется бронза – одно. А если это эпоха, когда нет железа, но все еще есть камень и уже есть бронза – другое. Критерий истины – это реальность. Вы проверяете, есть ли сейчас ложечка железная. Если она есть, значит уже не бронзовый век. Мы можем посчитать за бронзовый век любой, когда есть бронза. Тогда и мезозой можно считать бронзовым веком. Был какой-то кусочек, валялся где-то в вулкане… А смысл в этом? Получается демагогия бесконечная. Соревноваться в этом можно до потери пульса. Но для практики неприменимо. Доказать можно что угодно, но зачем, если не бьется с реальностью. Возьмем стол: допустим, он либо твердый, либо жидкий. Даем определения и тому и тому, проверяем. Я могу доказать, что стол жидкий. Но искупаться и нырнуть с разбегу я не смогу.
— На основании чего ученые выясняют, что в действительности было?
— Проверяют, собирают данные. В археологии ровно то же самое. Либо случайные находки, либо методичные раскопки. По возможности проводятся эксперименты. В случае современного человека можно обойтись простым наблюдением. Строим гипотезу, проверяем. Собираем новые данные, уточняем и смотрим, как соотносится наша гипотеза с реальностью. Если не бьется, выдвигаем новую. Если бьется, то теория. Потом опровергаем теорию, пытаясь ее уточнить. Конечно, уточнить до полной реальности не получится, всегда будет небольшое расхождение. Теория, соответствующая реальности, – и есть реальность. Поэтому, если вы хотите создать теорию, она всегда будет в чем-то врать.
Можно сделать абсолютно точную карту любой страны, но она тогда получится размером со страну. Сделаете карту меньше – и в чем-то появится погрешность. И уже появляется вопрос, насколько эта погрешность важна. Скажем, род homo возник два с половиной миллиона лет назад. Погрешность примерно полмиллиона лет туда-обратно. Но для школьника важно иметь в учебнике одну круглую цифру. Не 2,5 и не 2,73 с точностью до конкретного гоминида. Поэтому погрешность – это неизбежно, в этом суть теории.
— Можете привести пример из жизни, когда на вашем веку что-то уточнили или пересмотрели в антропологии? Может, что-то оказалось ложным?
— Все уточняется без конца. Например, родина современного homo sapiens. Вот я учился по учебникам 60-х годов. Тогда еще было неизвестно, только предполагалось, что есть азиатская прародина. В учебниках 90-х уже звучало, что есть две основные версии: азиатская и африканская. Сейчас я уже сам пишу учебники и про азиатскую никто не вспоминает. Всем понятно, что африканская, потому что все данные об этом свидетельствуют. Раньше их не было. И генетика тоже подтянулась. Теперь мы почти абсолютно уверены, что человек произошел из Африки.
За мою жизнь все поменялось. Была одна концепция, а ушла в историю. Процесс уточнения – только вопрос новых знаний.